Юногвардейцы [сборник 1973, худ. Л. Гритчин] - Андрей Дмитриевич Жариков

Андрей Дмитриевич Жариков

Юногвардейцы

Повести

Не кисельные берега у реки Молочной

Дорога

Только одно название — ботинки. А что толку, если пальцы ног торчат из них?

Володя нашел местечко посуше, сел, разулся и с сожалением посмотрел на рваную обувь: «Куда теперь их? Нести неудобно, потому что шнурков нет и нечем связать. Бросить и идти босиком нельзя. Тетя скажет, что Валаховы совсем обедняли».

У дороги из черной как деготь жижицы торчала палка. Володя обмыл ее и насадил на сучок сначала левый ботинок, потому что он с дыркой побольше, а потом, как шапку, надел на конец палки и правый. Теперь шагать легче.

Весна в самом разгаре. Горланят грачи, солнце пригревает, в поле колхозники сеют гречиху. Хорошо весной! Так и хочется взлететь и петь, как вон тот жаворонок.

— Эй, берегись!

Володя обернулся. На сером в яблочко коне сидел усатый дядька с кожаной сумкой через плечо.

— Куда путь держишь? — спросил он.

— В деревню, — ответил Володя, щурясь от солнца.

— В какую?

— В Новую Васильевку.

— Далековато. Туда верст двадцать будет. Дойдешь ли?

— Дойду, — ответил Володя и посторонился. — Не маленький.

Конь под всадником гарцует, перебирает тонкими ногами, не стоит на месте. Только отпусти повод, понесет — держись. «Счастливый дяденька, — подумал Володя. — Вот бы мне коня…»

— Садись подвезу, — неожиданно пригласил всадник, вытащив правую ногу из стремени.

Володя обрадовался. Швырнув рваные ботинки в грязь, он перепрыгнул через лужу и оказался около всадника.

— Вот так, ногу сюда, рукой за луку. Сокол сильный, довезет, — улыбнулся усатый всадник. — Не торопись.

Володя взобрался на коня и, усаживаясь впереди дяденьки, спросил:

— Вы командир?

— Нет, я уполномоченный из района. А ты кто будешь?

— Я Володька. Валахов моя фамилия. Это по родному отцу. А отчим Зайцев. Кривой. Может, слыхали? Это прозвище. А он и правда косоглазый.

— А где же твой настоящий батька?

— Бандиты убили. Это давно. Мы тогда в Сибири жили.

— Ну и как этот отчим?

— Изверг. Лупит меня. Вчера сумку дорвал…

— Какую сумку?

— Сам сшил для книг. Витьке Кривой купил портфель, а мне нет. И никогда не купит.

— Это почему же?

— Отцом не называю. Витька слабохарактерный, называет. Разве это отец, ежели бьет? Вчера опять лупил. Мамка хотела заступиться, так он и ее отколотил. А что я, не человек?

— Плохи твои дела, — посочувствовал уполномоченный. — Неважно живешь, дорогой мой человек Вовка.

— Конечно неважно… Вот потому мать проводила меня в деревню к дяде Толе. Дядя Толя — самостоятельный, зря не обидит.

— И школу бросил? — удивился усатый.

— Там буду учиться, — твердо ответил Володя. — Зря шляться не стану.

— Это другое дело, — одобрил дядька и вдруг неожиданно спросил, прижав к себе мальчишку: — Петь умеешь?

Володя сначала стеснялся подпевать, а потом тоже запел. Голосок тоненький, но певучий, как у жаворонка. Хорошо получалось у них. Едут и поют. Посмотрят друг на друга, улыбнутся и снова запоют. Много песен было спето. Даже «Интернационал» пробовали петь. Получалось. Сокол шел под песню веселее. Шея дугой, гремит удилами и шагает в такт песни, как настоящая кавалерийская лошадь.

— Ну, Владимир, — сказал уполномоченный, когда они подъехали к развилке дороги, — хороший ты парень, подвез бы я тебя и до колхоза Ильича, да времени нет. Видишь — труба? Это маслобойня. Иди прямо через луг, короче. Вон девочка обернулась, смотрит на нас, догони ее, вместе веселей.

— Обойдусь, сам найду.

Володя лихо спрыгнул на землю, а уполномоченный нагнулся к мальчишке и сунул ему в руку аккуратно сложенные деньги.

— Вот, ботинки купишь, — сказал он и пришпорил коня.

Начало неудач

На краю деревни стоял приземистый кирпичный магазин, небольшой, но было в нем всего полным-полно. Выбирай что хочешь. Примерил Володя ботинки — в самый раз. Так и не снял их. На сдачу купил дяде Толе лезвия для безопасной бритвы, а тете Любе флакон тройного одеколона. Взял конверт с маркой, чтобы послать письмо усатому уполномоченному, но, вспомнив, что ни адреса, ни фамилии его не узнал, вернул обратно.

Дом дяди Толи разыскал быстро: мальчишки помогли.

У порога, греясь на солнышке, лежала здоровенная лохматая дворняжка. Рядом с ней сладко спал щенок, похожий на медвежонка. Собака зарычала, потом басовито залаяла, но с места не тронулась. Щенок лениво открыл один глаз, зевнул и тоже залаял, хрипло и отрывисто.

Володя прикрыл калитку, испугался: чего доброго, новые ботинки порвет.

— Тебе кого, мальчик? — спросила вышедшая на крыльцо женщина. Лицо ее было припухшим, глаза красные.

— Дядю Толю. Я Володя Валахов, а моя мама сестра дядина.

— Проходи, проходи, не бойся, не укусит, — засуетилась женщина и, прогнав собаку, повела Володю в дом.

В комнате было чисто. На полу — домотканые дорожки, на стенах — расшитые полотенца и фотокарточки. Пахло горячим хлебом. Володе сразу же захотелось есть.

— Не успел ты, опоздал… — заговорила тетя Люба.

Мальчишка решил, что не успел к обеду.

— Ничего, я сыт, — ответил он, — мне мама на дорогу колбасы давала.

От упоминания о колбасе есть захотелось еще больше. Володя поставил на стол флакон одеколона и положил лезвия:

— Это вам подарок.

— Зачем же? Я не бреюсь, — тяжело вздохнув, ответила тетя Люба. — Вот Анатолий был бы рад. — Тетя заморгала очень часто, и ее курносый нос стал красный, как редиска.

— Я это и купил для него, — проговорил Володя и, взяв со стола пачку лезвий, подбросил их на ладони, любуясь. — Ленинградские!

— Мать ничего не сказала или не знает?

— А что? — удивился племянник, не понимая причины грустного настроения тети. Может быть, умер дядя Толя? Или случилось что-то неожиданное?

— Толю опять в армию взяли, — объяснила тетя и всхлипнула. — Года не прошло, как отслужил, и призвали.

— Вот здорово! — обрадовался Володя. — Военным будет!

— Чему же ты радуешься? — обиделась тетя Люба, вытирая ладонями слезы. — Не к добру мужиков берут в армию. Войной пахнет.

«Как это „войной пахнет“? — подумал Володя. — Вот горячим хлебом действительно пахнет, аж голова кружится…»

— Не бойтесь, пусть враги только сунут свиное рыло в наш советский огород, — сказал он, вспомнив слова из какого-то стихотворения о Красной Армии. — Нам не страшны капиталисты.

Тетя ничего не ответила, лишь тяжело вздохнула.

Володя